– К-ха! – Вячка кашлянул, взвизгнул. Вертит головой, выплёвывает что-то. – Пуля в рот попала!

– Трепло! – выкрикиваю я; у меня уже нет злости.

Поезд встал верстах в трёх. Как тихо сделалось вдруг! Оттираем снегом онемевшие носы. Мы насчитали девять оставшихся на равнине фигурок. У нас убиты трое, семеро ранены. Среди них – Паштанов. Сказал, что ранен легко, в руку: кость не задета. Приказывает спешно рыть окопы: противник наверняка получит подкрепление и повторит атаку.

Конский храп сзади, скрип полозьев. Оборачиваюсь. Подъезжают лёгкие санки, запряжённые одной лошадью, ею правит усатый поручик. Встал в санях, с усов свисают сосульки.

– Как я вижу, гимназисты? Кто командуеть? – у офицера южнорусский выговор.

Паштанов вылез из своего окопчика, идёт к саням пригибаясь, согнув раненую руку; кисть спрятана под борт шинели.

– А кто будет честь отдавать? – насмешливо спрашивает поручик.

– Извините, я ранен. – Паштанов назвал себя, просит офицера представиться.

– Поручик Кучерявенко! Из штаба украинского куреня имени Тараса Шевченко

Паштанов ответил, что патронов мы зря не тратим: отбита атака, сейчас окапываемся.

– Ата-ака? – офицер расхохотался; видать, выпивши. – Слухайте сюда, птенчики! За вами стоять мои хлопцы, – указал в тыл, в сторону, куда, полого повышаясь, убегало белое пространство. – Будете тикать – вот вам крест! – не погляжу, что желторотые: постреляю!

– А-ааа!!! – звонкий, острый, бешеный крик. Возле саней Джек Потрошитель. – Не сметь! – судорожно хватает ртом воздух, оступается в снегу, водит перед собой винтовкой с примкнутым штыком. – Не сметь так разговаривать! – Вскинул трёхлинейку: – Извинитесь!

Поручик срывает перчатку, спешит расстегнуть кобуру. Осокин, стоя в окопчике, прицеливается в него. Я целюсь тоже. Чувствую нестерпимый позыв убить его. Убить – за то, что он из тыла и издевается над нами; за то, что мы, окоченевшие, голодные, оставлены в голой степи без подкреплений, а он грозит нам своими хлопцами, которые, вероятно, расположились в тепле на станции Донгузской.