Приказ – получить шанцевый инструмент, патроны. Затем строем направляемся на вокзал.

Глубокая ночь, а Николаевская улица как-то странно, не по-военному оживлена. То и дело, визжа полозьями, лихо проносятся сани с людьми в богатых шубах. Кто-то из ездоков разудало играет на баяне.

Бывшая резиденция царского генерал-губернатора (этот дом местные жители почему-то называют Караван-Сараем) ярко освещена. Мы знаем, что здесь размещается начальство, но сейчас здание напоминает увеселительный клуб: вышедший из него мужчина в пальто внакидку нетвёрдой походкой подался к автомобилю, что урчал мотором около крыльца, пьяным избалованным голосом, запинаясь, крикнул шоферу:

– Смотри у меня… э-э… Чуцкаев! Чтоб ни-ничего… не забыл моего!..

Сызранец Мазуркевич, ученик фотографа, удивляется:

– Что празднуют-то?

– Может, уже знают о нашем наступлении? – предположил его земляк Чернобровкин.

Раздаются злой смех, ругань Селезнёва:

– Оренбург пропивают!

Проходим Неплюевской улицей. Горят окна ресторана гостиницы "Биржевая", доносятся звуки оркестра. Из распахнутых дверей вываливаются господа в одних сюртуках, хватают пригоршнями снег с сугробов, прикладывают к багровым лицам. От съеденного и выпитого им так жарко, что надобно взбодриться. С наслаждением вдыхают ледяной обжигающий воздух, из ртов вырываются облачка пара. Один из гуляк кричит нам:

– Ребятушки-земляки, самарские есть? Какой полк? Победа будет?

– А ну, без вопросов! – рявкнул на гуляку Кошкодаев, шагая обочь колонны. У него тяжёлая поступь, голова ушла в широкие прямые плечи. Слышу, как он скрипуче ругается сам с собой:

– Город на осадном положении, а где порядок?

– Гляди, Лёнька, и в кафе "Люкс" кутят! – на ходу поталкивает меня плечом Билетов.

Наша колонна движется мимо красивого пятиэтажного дома, цокольный этаж занимает кафе. Вячка повернул голову к манящим окнам.